bigfatcat19 (bigfatcat19) wrote,
bigfatcat19
bigfatcat19

Injunz of Idaho. New Shoshones, Part XXI.

Люди, которые хотят показать себя умнее, чем они есть на самом деле, часто и не к месту произносят слова, которые по их мнению прилично произносить обладателям высокого интеллекта и глубокой мудрости. Как правило, эти слова до них уже кто-то говорил, причем совсем в другой ситуации и по абсолютно иному поводу, да и, честно сказать, с целью сойти не столько за умного, сколько за находчивого. Но людей, которые хотят выглядеть умнее, чем они есть, такие мелочи не останавливают. С упорством, достойным лучшего применения, они повторяют, что, мол: «Побеждает тот, кто дерзает» (на самом деле тот, кто долго тренировался, хорошо подготовился и как следует все продумал). Или вот, например: «Чем они больше, тем больнее падают». Больнее, как правило, бывает, тому, на кого эти самые «они» грохнутся сверху пузом, чтобы окончательно выбить дух и дурь. А человек, сказавший: «Дареному брамину в зубы не смотрят», несомненно, никогда не оказывался посреди пустыни в полусотне миль от ближайшего источника, с парой сотен фунтов груза, в который вложил все крышки, и галлоном воды в канистре. В общем, чем чаще человек прибегает в разговоре к разного рода поговоркам и прочей народной мудрости, тем выше вероятность, что перед вами – круглый дурак.

Одним из наиболее идиотских примеров такого рода высказываний, является фраза: «Лишь с самыми близкими людьми сильный человек может позволить себе быть слабым». Ну, или как-то в этом роде. В общем, многие ее так или иначе слышали в детстве, когда мать заставляла убирать разбросанные сапоги, чистить снаряжение, одежду или оружие, а на вопрос: «Почему отец (или дядя, или старший брат, словом вот тот говнюк, который валяется на матрасе с бутылкой невадской текилы) не может сделать это сам?», - сперва говорила, что папа (или дядя, или старший брат, или кто там еще) устал, потом повторяла вот эту самую народную мудрость, а в случае, если этого оказывалось недостаточно, в качестве окончательного довода использовала ремень.

На самом деле по-настоящему сильный человек как раз перед близкими слабость старается не показывать. Оберегая тех, кто ему дорог, он в любой ситуации сохраняет образ могучего и непобедимого защитника, кормильца и тому подобное. Зачастую, кстати, именно из-за такой суровой мужской твердости эти самые дорогие ему люди слишком поздно понимают, в каком дерьме они все оказались. Хотя бы потому, что для них первым признаком дерьма является странная бледность, отсутствующий взгляд и трупное окоченение того, кто их защищал, оберегал, кормил и вообще поворачивался только сильной стороной. Поэтому, пожалуй, пусть постоянно слабость перед близкими показывать и не стоит, в особенно тяжелых ситуациях следует заранее предупреждать: нас всех ждут большие перемены к худшему. Это даст близким возможность выработать правильную линию поведения и вообще будет полезно в условиях наступающего кризиса.

Примерно так современный человек с научным складом ума мог бы описать мысли Мины Элеоноры Холл (в девичестве - Мур), сидевшей у постели своего мужа. По крайней мере, их краткое содержание. Полное изложение того, что передумала Мина за два часа, прошедшие после подавления бунта молодых Шошонов, заняло бы целую книгу. Женщины вообще думают очень быстро. Вы только успели проорать (про себя, естественно): «Вот это сиськи!» - а она уже оценила вас со всех сторон, и либо изобрела причину, по которой срочно должна быть в другом месте совсем-навсегда-нет-телефона-там-нет, либо придумала имена вашим детям, обстановку в гостиной и цвет оградки вокруг дома. Когда бойцы Ополчения (теперь уже Охраны Убежища) доставили Билла и Джозефа в ближайший медицинский отсек, высокий худой врач – доктор Клепински, как называли его Сайк и Янг – бросил на Билла лишь один взгляд, после чего раздраженно сказал, что здесь ничем помочь нельзя – в таком возрасте идиотизм не лечится.

posta025

Он ясно и недвусмысленно велел: минимум восемь часов сна. Организм должен восстановиться. Вы, мистер Холл, уже не юноша! Удивительно, что ваше сердце выдержало все эти издевательства, но, видит Бог, вы играете с огнем. Если вы не восстановитесь, следующий выброс адреналина может вас убить! Немедленно спать. Леди, вы ведь, кажется, его супруга? Это видно по глазам. Уложите его и не давайте вставать, что бы ни произошло. Нет, снотворного я ему не дам. За последние двое суток мистер Холл съел столько таблеток, что еще одна может взорвать его иммунную систему. Вы, молодцы, тащите своего командира в его жилой отсек, а этого здоровяка давайте ко мне на стол. Кто его так отделал? Билл, то есть мистер Холл? Мне следовало догадаться самому. Хорошо хоть в этот раз обошлось без топора. Все, убирайтесь отсюда.

Мина, Оливер Сайк, Том Холл, Эзекииль Браун и все остальные послушно убрались из медпункта. Солдаты отнесли своего вождя в большой семейный отсек, который занимало огромное семейство Холлов, уложили на кровать и быстро ретировались.

03

По дороге Билл заикнулся было, что ему нужно в кабинет Контролера, но Мина жестом приказала воинам нести, как несли, и капитан сдался. Перед тем, как опустить голову на свернутую армейскую куртку, которую кто-то сунул ему под голову, Билл передал дежурство по Убежищу 31 Оливеру и закрыл глаза. Сайк только вздохнул. Лейтенанта совсем не радовали возложенные на него полномочия. И все же Оливер понимал, почему именно он в глазах Уильяма Холла является наиболее подходящей кандидатурой. Сайк был Бэннок, а значит половина людей в убежище знала его с детства. Он был командиром, в чьей роте осталось больше всего здоровых бойцов. И, чего греха таить, люди почему-то доверяли ему больше, чем вечно мрачному Фицжеральду. Наверное, из-за этой его вечной дурацкой улыбки. О том, чтобы передать бразды правления членам Совета Резервации, речи пока не шло. К тому же, без Джима Мохонно, авторитет Совета в глазах жителей Форт Холл заметно снизился. Джим был вождем, а Чарльз, Элайджа и Маргарет – лишь его помощниками. А для Белых их имена и вовсе ничего не значили. Оставив у дверей жилища Холлов двух часовых, Оливер отправился в кабинет Контролера, надеясь, что до пробуждения Билла никаких серьезных происшествий не случится.

За прошедшие два дня люди еще не успели отойти от суматохи эвакуации и ужасов атомной войны. Последний отдаленный удар сотряс стены и потолки Убежища 31 лишь сутки назад. До сей поры Шошоны сперва боялись, затем обустраивались на новом месте. Шестнадцать часов назад Ополченцы при помощи двух десятков механиков начали раздавать консервы и воду. По внутренней трансляции передали приказ: за пищей приходить только женщинам. Билл полагал, что так ему удастся свести к минимуму вероятность столкновений. Не то, чтобы женщины были менее склонны к скандалам. Но, по крайней мере, они с меньшей охотой переходили от ругани к драке, а если бы и перешли – ополченцы и охранники имели больше шансов пресечь конфликт, не прибегая к оружию. К тому же, женщины больше склонны к разговорам, а именно это сейчас было важнее всего. Пусть с разговорами распространяются слухи, но люди, которые говорят друг с другом, вряд ли вцепятся друг другу в глотки. В какой-то степени это действительно сработало: женщины говорили о том, о сем, знакомились, пытались узнать судьбу друзей и близких. Сперва Шошонки, а потом и Белые, узнавшие, что она – жена командира воинов, захвативших власть в Убежище 31, подходили к Мине, в надежде узнать: что будет дальше? Но Мина ничем не могла им помочь. Женщина не имела ни малейшего представления о происходящем. Для нее, как и для них всех, утро двадцать второго октября началось с обычных домашних забот. День, конечно, был немного тревожным: Ополчение подняли по тревоге, через резервацию двинулись конвои автомобилей, потом пропала связь. Но, в любом случае, она и подумать не могла, что все закончится ночной эвакуацией, а потом будет это… эта… В общем, леди, я знаю не больше вашего. Я до сих пор не видела ни мужа, ни сына, только старый Том заходил один раз. У нас самих беда – Дик, жених Элли, погиб два дня назад, не знаем уж, как. Я не знаю, что будет дальше, но мы хотя бы живы. А там наверху – война. Да я знаю, что больше не трясет, но я слышала – на поверхности сейчас ад. Наши пробовали выходить, и, кажется, все кончилось плохо.

По жилым отсекам ползли слухи, и хотя это было лучше, чем если бы люди сходили с ума в одиночестве и изоляции – Мина понимала, что рано или поздно кто-то должен будет рассказать людям, как они все собираются жить дальше. Молчание слишком затянулось. Бунт молодежи был первой вспышкой. Ее удалось погасить, но что будет потом? Жители Убежища 31, и Белые, и Красные, начали приходить в себя. Скоро они начнут задавать вопросы. И если никто не сможет ответить им правильно – сцена в атриуме покажется выступлением на утреннике в начальной школе в честь Дня Четвертого Июля.

Впрочем, все это было лишь половиной проблемы. Другая половина – и теперь Мина видела это ясно – была куда серьезнее. Нет, разумеется, первая половина требовала немедленного решения. В крайнем случае – в ближайшем будущем. Сутки-двое, не больше. Вторая была не столь срочной, но от того, удастся ли ее решить правильно, зависело: будет ли у Убежища 31 будущее помимо ближайшего. Белые, Красные и немного Черных людей заперты здесь, под землей, на годы. Даже, наверное, на десятилетия. Разные люди. Такие разные… Собственно, еще сорок минут назад Мина не представляла – НАСКОЛЬКО разные.

Жилой отсек, в котором размещалась семья Холлов состоял из трех спален, общей комнаты и душевой с туалетом. Когда солдаты положили капитана на широкую кровать из стали и пластика, Мина выгнала детей в соседнее помещение, попросив невестку посмотреть за ними. Оха, чьи глаза были красными от слез, молча кивнула. Она, как и Джо, помогала Элли оплакивать Ричарда, погибшего два дня назад. Индейцы не стесняются в чувствах, когда теряют кого-то из близких, и хотя уже никто не резал руки и плечи ножом, как в старые времена, Холлы дружно горевали о молодом человеке, которого успели полюбить и которого уже считали своим. Но жизнь есть жизнь, и когда невестка Мины увидела Билла – перемазанного засохшей кровью и грязью, в изорванной армейской одежде, с заострившимся носом и свежими повязками, на которых уже снова проступила кровь, женщина, не говоря ни слова, забрала детей к себе.

Мина разула мужа, сняла с него куртку, штаны, рубаху и накрыла одеялом из искусственной шерсти. Билл слабо сказал, что ему бы нужно в душ – от него наверняка жутко воняет. Он попытался подняться, опираясь на локти, и снова рухнул на матрас из упругого синтетика. Силы совершенно оставили капитана. Билла начала бить крупная дрожь, и Мина, вынув из шкафа второе одеяло, снова укрыла мужа, подоткнув мягкую ткань по бокам. Понемногу дрожь улеглась. Билл закрыл глаза, но заснуть не мог. Сперва он попросил воды. Мина подала мужу кружку из керамопласта и едва успела подхватить ее, когда могучий капитан чуть не выронил посуду из обессилевших пальцев. Допив с помощью жены вторую чашку, Билл откинулся на подушку, но сон все не шел. Мина успокаивающе гладила мужа по руке, говоря, что все пройдет, они живы, все обязательно будет хорошо. Внезапно капитан посмотрел жене в глаза и начал говорить. Это была странная, сбивчивая речь. Билл начинал одну мысль, обрывал ее на полуслове, перескакивал к другой, запнувшись, замолкал и вдруг возвращался к первой. Он глотал и путал слова, а иногда, не в силах припомнить какое-то особенно сложное или, наоборот, совсем простое, в бессильной ярости поднимал кулак, чтобы тут же уронить его на одеяло. Билл рассказал Мине все. Он начал с того августовского дня два года назад, когда Том старший и Том младший вернулись домой после долгой охоты в горах. Он рассказал о видении сына и о том, как Птица Грома пришла к нему самому. Сбивчиво, но подробно Билл поведал о сне, который видели все члены Совета, и о плане, который они составили, чтобы спасти племена резервации Форт Холл. Когда Билл рассказал о том, как Ричард Бэйли впервые встретился с Элли, и как они с отцом уговорили Джо не мешать молодым людям, Мина почувствовала, что в ее груди поднимается гнев. Не будь Билл так слаб, она, наверное, ударила бы его. Вчера Элли плакала весь день, а сегодня сидела, не говоря ни слова, глядя в одну точку на стене из голубого пластика, и Джо, Оха и сама Мина постоянно дежурили рядом с девушкой, опасаясь, что та причинит себе вред. Одна мысль о том, что эта любовь, это чувство, были кем-то СПЛАНИРОВАНЫ, вызывала злость. Но мало-помалу гнев Мины сменился оторопью, а потом и страхом. Она вспомнила те мгновения, когда, поймав случайно взгляд Билла, ей казалось, что на нее смотрит кто-то другой. Все перемены в характере мужа и сына, произошедшие за два последних года, перемены, которые так расстраивали ее, получили странное и страшное объяснение. Теперь стали понятны и удивительные закупки Советом грузовиков и автобусов, и внезапный рост патриотизма, побудивший ветеранов сформировать Ополчение Форт Холл, и учения по Гражданской Обороне и многое, многое другое. Билл говорил о последних видениях их сына, когда дух, или божество, или демон, словом, тот, кого он называл Птица Грома, предсказал скорое начало атомной войны, а потом и назвал точную дату.

Больше всего Мину пугало то, что ее муж говорил об этой Птице Грома не как о символе, отвлеченном понятии. Для Билла великий дух-покровитель его народа был живым существом, пусть и обитающим где-то в другой Америке. Той Америке, где горы, леса и прерии не изуродовала рука человека. Билл не просто слышал голос в своей голове, он ВИДЕЛ Птицу Грома, ощущал ее присутствие, поддержку, благословение. Он слышал шелест ее крыльев, удары грома в далеких, чистых горах, в стране, где люди не терзают ни землю, ни друг друга. Мина не могла назвать себя верующей женщиной. Она происходила из старинной англосаксонской семьи, но ее родители, хоть и считали себя приверженцами Истинной Американской Реформированной Патриотической Епископальной Церкви, сами в этой церкви бывали один-два раза в году. Собственно, Церковь потому и называлась Реформированной, что регулярное посещение и ряд других старомодных ритуалов от прихожан больше не требовались. В резервации религиозность Мины не увеличилась. Нет, конечно, она молилась, когда болели дети – все матери молятся в такое время. Но Мина не могла сказать про себя, что верит в некую сверхъестественную сущность, которая управляет всем миром. Она знала о Традиционной Религии Коренных Американцев, однако в семье Холлов эту религию никто не исповедовал. Разумеется, отец Билла, мудрый и добрый Том Холл был шаманом, но ведь шаманы – это же просто такие хранители традиций, не так ли? Ну, знаете, пляски, песни, медитация, народная медицина – все эти восхитительно этнические вещи?

Внезапно Мина вспомнила ту историю с пропавшими детьми в Покателло три с лишним года назад. Их нашли при помощи обоих Томов Холлов – деда и внука. Об этом даже передавали по радио, и они получили вознаграждение. Помнится, когда Мина спросила сына: как получилось, что старик и мальчик справились там, где оказалась бессильна полиция Штата, Дорожный Патруль и даже ФБР? Том младший тогда совершенно по-взрослому ушел от ответа, а Том старший объяснил все их навыками следопытов, подлинным искусством индейских воинов, тщательно сохраненным в семействе Холлов. Тогда Мина удовлетворилась этим ответом, потому что он действительно неплохо все объяснял, а лезть глубже у нее не было времени – до рождения маленькой Лиззи оставалось каких-то два месяца, и женщине хватало забот и без того. Сейчас вся эта история выглядела совсем иначе.

Затем в памяти сама собой всплыла история с походом девятилетнего Тома с дедушкой в горы. Тогда мальчик, вернувшись, говорил, что ночью к их костру приходил медведь и сидел рядом с ними. И не просто сидел, а потом уменьшился, превратившись в какое-то другое существо, да так и пришел вместе с Холлами в их дом и прямо сейчас сидит вон в том углу. Мина вспомнила, как помрачнел тогда Билл, а его отец долго успокаивал ее, объясняя, что, конечно, никакого медведя не было – откуда сейчас в Айдахо взяться гризли, разве что в заповеднике? И вообще, маленький Том просто придумывает – у него возраст сейчас такой.

А ведь через четыре года Билл, которого поведение сына начало просто пугать, отвез Тома в город и показал психиатру. Мина навсегда запомнила тот день, когда ее муж – всегда такой заботливый, спокойный и добрый, впервые по-настоящему наорал на нее. Он был здорово напуган, ее Билл. Герой войны, полицейский, без страха противостоявший организованным бандам, был напуган. Тогда она не поняла, чего так боялся Билл и посчитала, что ее муж просто беспокоится за душевное здоровье сына. Том младший был впечатлительным и задумчивым мальчиком, а на такую натуру все эти этнические вещи могут оказать очень сильное влияние. Но может быть, Билл боялся чего-то другого? Чего-то, что могли увидеть лишь он и его отец – индейцы народа Шошонов Бэнноков? Того, что сам Билл, идущий – так говорили все - дорогой Белого Человека, отвергал, пытался отбросить, убрать из своей жизни? Но сила, оберегавшая народ, к которому принадлежали Холлы, воззвала к Биллу, и все, что в нем было от Белого, растворилось, как утренний туман под лучами солнца. На поверхность вышел Красный Билл – воин и вождь, индеец, тот, кого ее предки называли Инджун Джо.

А Билл продолжал свой рассказ, и перед мысленным взором Мины разворачивалась картина отчаянной ночной схватки, безнадежной атаки, в которой сотня с небольшим воинов-Шошонов сражалась против военной машины могучей корпорации «Волт-Тек», пробивая своим родным и близким дорогу к спасению. Всем родным, в том числе и ей, Мине Холл, и ее трем маленьким сокровищам: Джимми, Лиззи и Биллу-младшему. Ее старший сын в эту ночь совершил подвиг, слава Богу, не обагрив своих рук кровью. Теперь он имеет право носить в волосах перо, как взрослые воины. Господи, они ведь действительно носят перья в волосах: и на Четвертое Июля, и на День Ветеранов, и на День Освобождения Анкориджа! Носили… Да она сама на каждом параде шла рядом с Биллом и несла шест с флагом, который вышила сама по указаниям старого Тома! Флагом со всеми этими перьями и прядями волос, о которых у них было не принято говорить, и вообще – это ведь делалось только в бою и только с убитыми, потому что ведь это их культурное наследие и тоже очень этнический обычай… Для них это все было настоящее: боевые рубахи, перья, которые надевали лишь ветераны, презрительно смеявшиеся над теми, кто пытался вставить перо в волосы, ни разу не побывав под огнем!

А Билл говорил и говорил: о схватке в шлюзовом зале, о контратаке охраны, о переговорах и капитуляции Янга. Он рассказал о том, как шестеро индейцев и двое Белых нашли в кабинете Контролера серебристую папку с несколькими листами бумаги, каждый из которых нес штамп корпорации «Волт Тек». Здесь Билл на несколько секунд замер, и Мина уже хотела встать, чтобы налить ему еще воды, но капитан положил ладонь на руку женщины. Глядя жене прямо в глаза, Уильям Холл подробно и почти без запинок рассказал, что было напечатано на этих страницах, как его отец, уточнив: так ли это, и не было ли при чтении ошибок, застрелил Контролера, как все чуть не перестреляли друг друга после этого, и как старый Том объяснил свой поступок. После этого Билл закашлялся, и Мина все-таки налила ему еще воды. Пока Билл пил – в этот раз без ее помощи - женщина обдумывала услышанное. Надо сказать, она ни на секунду не усомнилась в рассказе мужа. Мина знала, что Соединенные Содружества – уже далеко не та Земля Свободных и Обитель Храбрых, о которой ей рассказывали в начальной школе. Одна из ее подруг в Бостоне, как и Мина, в юности участвовавшая в движении хиппи, но в двадцати три года остепенившаяся и удачно выскочившая замуж, писала миссис Холл, что некоторые их старые знакомые, заигравшиеся в протесты, попали под действие известного закона, и получили довольно большие сроки. И говорят, что политических заключенных, в отличие от уголовников, отправляют в специальные концентрационные лагеря…

01

Да, в Америке определенно не все было ладно. Принимая во внимание вышеперечисленное, поверить в то, что на жителях Убежища 31 планировалось поставить чудовищный эксперимент, не составляло труда.

Тем временем Билл допил воду и продолжил свой рассказ. О том, как проходила эвакуация, Мина знала, что называется, из первых рук. Но о том, что ее муж до последнего ждал отставших и стал свидетелем ядерного удара по Америке, она представления не имела. У Билла перехватило горло, когда он сказал о вспышке там, где был Покателло. Он снова переживал, а может, впервые по-настоящему осознал гибель десятков тысяч людей, испарившихся в ядерном пламени у него на глазах. Мина нагнулась над постелью и, прижавшись щекой к колючей от трехдневной щетины щеке мужа зашептала ему на ухо успокаивающие слова. Билл обнял жену, глубоко вздохнул, и вдруг заплакал. Это был страшный плач, похожий на смех, кашель и лай одновременно, который вырывается из груди сильного мужчины, когда тот понимает, что сделал все возможное, и теперь остается только считать потери и думать, можно ли было обойтись без них. Напряжение последних дней, месяцев, лет, тяжким бременем лежавшее на плечах капитана ушло, но это принесло не облегчение, а пустоту. Мина вздрогнула, услышав, как между всхлипами Билл бормочет: «Я не знаю, что делать дальше». Он повторял это снова и снова, пока не заснул. Мина снова укрыла мужа, погасила верхний свет, и, пересев к столу, на котором горела лампа – удивительно нормальная для этого высокотехнологичного жилища - глубоко задумалась.

Билл сказал, что не знает, как быть дальше. В этом не было ничего удивительного. Из его долгого, сбивчивого рассказа, Мина поняла главное: Совет Резервации не задумывался о том, что делать после захвата Убежища 31. Народы Резервации должны были просто стать дополнительными жителями подземного города. И Джим Мохонно, и прочие старейшины, и сам Билл полагали, что корпорация «Волт-Тек» разработала специальный распорядок жизни в убежище, и от Шошонов потребуется только встроиться в этот распорядок. Не навязать свой образ жизни, а принять тот, который уже будет здесь в подземном поселении. Они ведь не были захватчиками – жители резервации просто хотели получить то, что им полагалось по договору. Но оказалось, что у «Волт-Тек» имелись свои планы не только для индейцев, но и для Белых (и некоторого количества Черных) жителей Убежища 31. «Распорядок», составленный учеными психопатами корпорации должен был превратить подземный город в бойню, а его обитателей – в чудовищ или жертв. Встраиваться было некуда. Как жить дальше не знал не только Билл Холл – это вряд ли представляли себе и те Белые, что успели попасть в Убежище 31 до его захвата индейцами.

Пять тысяч человек не смогут жить без раздоров, даже если у них в распоряжении окажется тысяча квадратных миль. Убежище было значительно меньше. Даже если здесь действительно в достатке еды, даже если системы регенерации воды и воздуха работают исправно – этого мало. Люди должны быть заняты, осознавая полезность своего труда. Дети и молодые люди должны учиться. Нужны праздники, которых будут ждать, и о которых потом вспомнят с радостью. И, главное, нужно готовиться к тому, что через десять, двадцать, может быть тридцать лет они все выйдут на поверхность, потому что человек не может вечно жить под землей. Один Бог, или эта Птица Грома, о которой говорил Билл, знает, что нас ждет наверху. Во что превратится Америка, весь мир, после того, как догорят пожары и выпадут радиоактивные дожди. Жители Убежища 31 должны быть готовы ко всему, но прежде всего, они должны быть едины. Билл не знает, что делать дальше. Но он уже сделал достаточно. Он спас нас всех. Это дело как раз для героя. Теперь начнется совсем другая работа. Чтобы выжить, жители Убежища 31 – и Белые, и Красные – должны стать единым народом. Мина не была уверенна абсолютно точно, но, кажется, у нее начал складываться некоторый план.

В юности она поступила в MIT – главным образом для того, чтобы доказать всем, что женщина может заниматься физикой не хуже мужчины. Но, хотя первые три семестра Мина училась неплохо, в глубине души девушка начала понимать, что выбрала немного не ту дорогу в жизни. Сердце подсказывало девушке иной путь. Наверное, это было одной из главных причин того, что Мина так яростно бросилась в бурю социального протеста, бушевавшую на Восточном Побережье. Литература, история и высокие искусства привлекали девушку куда сильнее, чем молекулярная биология и физика высоких энергий. Именно поэтому Мина Холл так быстро выучила язык Бэнноков и участвовала во всех мероприятиях, направленных на сохранение культурного наследия народов резервации Форт Холл. Она даже выбила в Культурном Комитете Легислатуры финансирование для Музея Шошонов Бэнноков, а потом добилась его увеличения, чтобы расширенная экспозиция вместила также предметы культурного наследия Пайюттов и Вашакайев. Ей принадлежала идея выпускать ежегодный сборник с воспоминаниями стариков. Люди не зря говорили, что Мина стала большей Шошонкой, чем женщины, которые родились и выросли на земле Айдахо. Что же, пришло время увидеть, есть ли хоть какая-то польза от всех этих знаний. Мина подняла телефонную трубку и, дождавшись ответа усталой телефонистки, твердым голосом попросила соединить ее с кабинетом Контролера. Кто говорит? Резиденция Холлов. Да, Холлов. Да, это официальный вызов, так и передайте. Жду.

Не отнимая от уха трубки, Мина открыла ящик стола и достала пачку бумаги и карандаш.
Tags: fallout, idaho, nom-nom-nom, postapocalypse, США, вертикаль власти, мужское, политически верно, творческое, юные школьницы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 21 comments